Неточные совпадения
Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя челюсть его дрогнула, что
с ним бывало редко. Он, как
человек с очень
добрым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский весело улыбнулся.
Дико́й. Понимаю я это; да что ж ты мне прикажешь
с собой делать, когда у меня
сердце такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все
добром не могу. Друг ты мне, и я тебе должен отдать, а приди ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да и только; ну, и в те поры ни за что обругаю
человека.
Он
человек среднего роста, грузный, двигается осторожно и почти каждое движение сопровождает покрякиванием. У него, должно быть, нездоровое
сердце, под
добрыми серого цвета глазами набухли мешки. На лысом его черепе, над ушами, поднимаются, как рога, седые клочья, остатки пышных волос; бороду он бреет; из-под мягкого носа его уныло свисают толстые, казацкие усы, под губою — остренький хвостик эспаньолки. К Алексею и Татьяне он относится
с нескрываемой, грустной нежностью.
Мы
с замиранием
сердца ждали, что вот еще один момент и баржа будет перерезана цепью, но, к счастью,
добрые люди вовремя перехватили канат, и солдаты отделались одним только испугом.
Настасья Карповна была женщина самого веселого и кроткого нрава, вдова, бездетная, из бедных дворянок; голову имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое лицо
с крупными,
добрыми чертами и несколько смешным, вздернутым носом; она благоговела перед Марфой Тимофеевной, и та ее очень любила, хотя подтрунивала над ее нежным
сердцем: она чувствовала слабость ко всем молодым
людям и невольно краснела, как девочка, от самой невинной шутки.
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того и
добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего
сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город
с своим уездом и даже
с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех
добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
— Пожалуй, она никогда и никого не любила, кроме себя. В ней пропасть властолюбия, какая-то злая и гордая сила. И в то же время она — такая
добрая, женственная, бесконечно милая. Точно в ней два
человека: один —
с сухим, эгоистичным умом, другой —
с нежным и страстным
сердцем. Вот оно, читайте, Ромашов. Что сверху — это лишнее. — Назанский отогнул несколько строк свер-ху. — Вот отсюда. Читайте.
Я ложусь спать, но и во сне меня преследует мальчуган, и вместе
с тем какой-то тайный голос говорит мне:"Слабоумный и праздный
человек! ты праздность и вялость своего
сердца принял за любовь к
человеку, и
с этими данными хочешь найти
добро окрест себя!
«Тем жизнь хороша, что всегда около нас зреет-цветёт юное,
доброе сердце, и, ежели хоть немного откроется оно пред тобой, — увидишь ты в нём улыбку тебе. И тем
людям, что устали, осердились на всё, — не забывать бы им про это милое
сердце, а — найти его около себя и сказать ему честно всё, что потерпел
человек от жизни, пусть знает юность, отчего
человеку больно и какие пути ложны. И если знание старцев соединится дружественно
с доверчивой, чистой силой юности — непрерывен будет тогда рост
добра на земле».
— Братцы! Горожане! Приходят к нам молодые
люди, юноши, чистые
сердцем, будто ангелы приходят и говорят
доброе, неслыханное, неведомое нам — истинное божье говорят, и — надо слушать их: они вечное чувствуют, истинное — богово! Надо слушать их тихо, во внимании,
с открытыми
сердцами, пусть они не известны нам, они ведь потому не известны, что хорошего хотят,
добро несут в
сердцах,
добро, неведомое нам…
И на сей раз — не убежал. А Шакир, седой шайтан,
с праздником, — так весь и сияет, глядит же на старика столь мило, что и на Евгенью Петровну не глядел так. Великое и прекрасное зрелище являет собою
человек, имеющий здравый ум и
доброе сердце, без прикрасы можно сказать, что таковой весьма подобен вешнему солнцу».
Сердце доброе его готово было к услугам и к помощи друзьям своим, даже и
с пожертвованием собственных своих польз; твердый нрав, верою и благочестием подкрепленный, доставлял ему от всех доверенность, в которой он был неколебим; любил словесность и сам весьма хорошо писал на природном языке; знал немецкий и французский язык и незадолго пред смертию выучил и английский; умел выбирать
людей, был доступен и благоприветлив всякому; но знал, однако, важною своею поступью, соединенною
с приятностию, держать подчиненных своих в должном подобострастии.
Лука. Чего там понимать? Всяко живет
человек… как
сердце налажено, так и живет… сегодня —
добрый, завтра — злой… А коли девка эта за душу тебя задела всурьез… уйди
с ней отсюда, и кончено… А то — один иди… Ты — молодой, успеешь бабой обзавестись…
— О бароне? Он хороший
человек,
с добрым сердцем, и знающий… но в нем нет характера… и он весь свой век останется полуученым, полусветским
человеком, то есть дилетантом, то есть, говоря без обиняков, — ничем… А жаль!
— Не к
добру это, — прошептала она, — не к
добру. Ты заметил, — обратилась она ко мне, — он говорит, а сам будто от солнца все щурится; знай: это примета дурная. У такого
человека тяжело на́
сердце бывает и несчастье ему грозит. Поезжай послезавтра
с Викентием Осиповичем и
с Сувениром.
Сколь трудно знать человеческое
сердце, предвидеть все возможные действия страстей, обратить к
добру их бурное стремление или остановить твердыми оплотами, согласить частную пользу
с общею; наконец — после высочайших умозрений, в которых дух человеческий, как древле Моисей на горе Синайской,
с невидимым Божеством сообщается, — спуститься в обыкновенную сферу
людей и тончайшую Метафизику преобразить в устав гражданский, понятный для всякого!
— Лучков — благородный, замечательный
человек, —
с важностью возразил Кистер. — Его не знают у нас в полку, не ценят, видят в нем только наружную сторону. Конечно, он ожесточен, странен, нетерпелив, но
сердце у него
доброе.
Теперь читатель должен знать, что сей молодой
человек, сей Эраст был довольно богатый дворянин,
с изрядным разумом и
добрым сердцем,
добрым от природы, но слабым и ветреным.
Ананий Яковлев. Что ж так? И тем уж, что ли, брезгует?.. (Грустно улыбаясь и качая головой.) Человек-то, как видно, заберет себе блажь в голову, так что хошь
с ним делай, ничего понять не может: ты к нему
с добром, а он все к тебе
с колом. Я вот теперь не то, что
с гневом каким, а истерзаючись всем
сердцем моим и со слезами на очах своих, при матери вашей прошу вас: образумьтесь и станем жить, как и прочие
добрые люди!
Беда
с крепким
сердцем знакомится, втихомолку кровавой слезой отливается, да на сладкий позор к
добрым людям не просится: твое ж горе, девица, словно след на песке, дождем вымоет, солнцем высушит, буйным ветром снесет, заметет!
—
Доброе утро
с добрым днем прошли, мой желанный! — зазвучал голос Катерины. —
Добрый вечер тебе! Встань, прийди к нам, пробудись на светлую радость; ждем тебя, я да хозяин,
люди всё
добрые, твоей воле покорные; загаси любовью ненависть, коли все еще
сердце обидой болит. Скажи слово ласковое!..
Антрыгина. Что ж из этого? Коли я вижу, что все в жизни обман, что никому поверить нельзя, что на свете только суета одна, — что я должна делать? Я должна удаляться от света.
С хитростью,
с политикой женщина может жить в свете; а
с чувством,
с нежным
сердцем должна только страдать. Следовательно, я лучше буду жить как отшельница, чем за все свое расположение и за свое
добро видеть от
людей обиду или насмешку.
Неужели тесно жить
людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе
человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных? Всё недоброе в
сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении
с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и
добра.
— «Бог-то все заранее расчислил! — набожно и злорадно думал Наседкин, косясь на степную нишу, в которой едва темнела высокая женская фигура. Кабы не нашлись вовремя
добрые люди, ты бы и теперь, вместо молитвы и воздыхания сердечного, хвосты бы
с кем-нибудь трепала. А так-то оно лучше, по-хорошему, по-христиански… О господи, прости мои согрешения… Ничего, помолись, матушка. Молитва-то — она
сердце умягчает и от зла отгоняет…»
Человек он весьма деликатный,
С добрым сердцем,
с развитым умом.
Будь он самый грубый, животный
человек, но если в душе его не замерло народное чувство, если в нем не перестало биться русское
сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу
с матерью, а разве той одной, к кому стремятся
добрые помыслы любящей души…
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих
людях, опять же и
сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то
с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе
человека, — сказала Аграфена Петровна. —
С ним опять, как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою душу. В том одном
человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по
добру да по правде, успокоится
сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты
добро и правду. Молись и ищи
человека. Пришла пора твоя.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая,
сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было
человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе
с Груней вырасти.
Тот, кто обожает высшего, у того гордость исчезает из
сердца так же, как свет костра при свете солнца. Тот, чье
сердце чисто и в ком нет гордости, кто кроток, постоянен и прост, кто смотрит на всякое существо, как на своего друга, и любит каждую душу, как свою, кто одинаково обращается
с каждым
с нежностью и любовью, кто желает творить
добро и оставил тщеславие, — в
сердце того
человека живет владыка жизни.
Тихо и ясно стало нá
сердце у Дунюшки
с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все
люди лучше,
добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала
добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Как мало «рока» в этом напряженно-грозном взоре! Ведь это же просто —
добрый человек, ужасно
добрый человек,
с сердцем, «почти разрывающимся от сострадания». Вот почему он и делает такое свирепое лицо. Вот почему ему и нужен — не Гарибальди, а непременно Цезарь Борджиа. Бояться пролить кровь дикой козы, — о, на это очень способен и сам Ницше! А вот двинуть на смерть тысячи
людей, взяв на свою душу всю ответственность за это, а вот расстрелять
человека…
— Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, — вмешался Евангел и пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований обделять прекрасное тело
добрыми свойствами, а виноваты в том
люди, потому что они красавицам больше прощают, больше льстятся и тем кружат им головы и портят
сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо тем, кому придется
с такою женщиной жить.
И ничего-то в ее жизни
с Севером Львовичем не было душевного, такого, что ее делало бы чище, строже к себе,
добрее к
людям, что закрепляло бы в
сердце связь
с человеком, если не страстно любимым, то хотя
с таким, которого считаешь выше себя.
Кесарь Степанович рассказывал удивительнейшие вещи о необычайных медицинских знаниях и талантах этого очень много учившегося, но замечательно несчастливого врача и
человека с отменно
добрым и благородным
сердцем, но большого неудачника.
— Что же, не потаю от тебя, хотела бы, да и не только видеть, а и словцом
с ним перекинуться; я не в тебя… коли любовь это, так чую я, что первая и последняя… не забыть мне его,
добра молодца,
сердце как пташка к нему из груди рвется, полетела бы я и сама за ним за тридесять земель, помани он меня только пальчиком… Слыхала я про любовь, да не ведала, что такой грозой на
людей она надвигается…
— Он прекрасный
человек, очень умный, любит нас всем
сердцем, но вместе
с тем, он
человек светский, еще очень молодой душой, относящийся
с большим доверием, что, впрочем, вполне основательно, к правилам чести и гордости, традиционным в нашей семье, и также к строгому воспитанию, полученному нами при нашей
доброй матери…
Его
доброе сердце не могло не понимать всей гнусности затеянного им
с барином дела, и ему то и дело мерещился во сне в даже наяву бедный, ни в чем не повинный ребенок, отнятый от родной матери и брошенный волею одного
человека в совершенно другую обстановку, нежели та, которая принадлежит ему по праву рождения.
Расставшись
с семейством скотника, Луиза оставила в его хижине благодетельные следы своего посещения. Не видав Густава, она сделала бы то же из великодушия, из сожаления к несчастным; теперь благотворила, может быть, по влечению другого чувства; может быть, присоединилась к этому и мысль, что дары ее смешаются вместе
с дарами Густава, как сливались в эти минуты их
сердца. Спутник ее, смотря на радость
добрых людей и слушая рассказы о благородных поступках Густава, был восхищен до седьмого неба.
Меня дрожь так и проняла, говорю мужичку: «Скажи-ка,
добрый человек, куда это мы заехали?» А он и брякни мне
с сердцем: «Урочище „стыдно сказать“.
— Ты взял мое
сердце… Я сделаю все, чего ты желаешь, я стану жить
с тобой для
добра, но лучше всего… все-таки бежим отсюда: в толпе есть
люди, которые нас укроют, мы уйдем, и я буду твоею рабой.
Не должно ли было это просто значить, что
человек, имевший от природы
добрую совесть, немножко пораздвинул свой умственный кругозор и, не изменяя вере отцов своих, попытался иметь свое мнение о духе закона, сокрываемом буквою, — стал больше заботиться об очищении своего
сердца, чем об умывании рук и полоскании скляниц, — и вот дело готово: он «опасный вольнодумец», которого фарисейский талмудизм стремится разорить, уничтожить и стереть
с лица земли.
Теплые лучи, освещая и согревая тело, как будто снимают суровость
с души, дают усиленную ясность уму и ту приуготовительную теплоту
сердцу, при которой
человек становится чутче к призывам
добра. Согретый и освещенный, он как бы гнушается темноты и холода
сердца и сам готов осветить и согреть в сумрачной тени зимы цепенеющего брата.
Всякий
человек с сердцем не миновал того впечатления ужаса и сомнения в
добре при рассказе даже, не говорю, при виде казни
людей такими же
людьми: шпицрутенов на смерть, гильотины, виселицы.